Корреспондент ARTinvestment.RU посетила главную конференцию по экономике искусства

•  
  Иллюстрация создана ИИ-моделью ChatGPT 5 Pro по запросу ARTinvestment.RU

Итоги Deloitte Art & Finance 2025. Часть 1. Охота на $84 трлн

Осветив в первой части статьи отчет Deloitte Art & Finance 2025, перейдем к «живым» панелям конференции. Как это часто бывает, глаза завсегдатаев арт-рынка, привыкшие выхватывать знакомые термины и формулы, фиксируются вовсе не на сути сказанного, а на деталях — малозначительных, но показательных. Так произошло и в этот раз: несколько подуставших от бесконечных презентаций функционеров в первую очередь отметили разительное несоответствие между внешностью спикеров на сцене и их фотографиями, выведенными на экран за их спинами. Скажем так: снимки оказались… изрядно устаревшими. Разница была настолько очевидной, что зрителям приходилось сверяться с программой конференции: действительно ли Deloitte пригласил именно тех гостей, что были заявлены? Доходило до комичных сцен: на экране — бодрый кудрявый банкир, а на сцену поднимается его облысевший вариант, которому ассистенты помогают преодолеть ступени. Пожалуй, единственным участником, чье фото двадцатилетней давности выглядело вполне достоверно, оказался Филипп Хоффман, основатель крупнейшего арт-фонда TheFineArtFund. Даже показалось, что зеленый галстук на нем тот самый — из времен первой конференции. Впрочем, когда ты управляешь частным капиталом на сумму свыше полумиллиарда долларов, можешь позволить себе и однотипный гардероб: внимание публики приковано не к одежде, а к капиталу.

Любопытно, что спикеры оказались более-менее ровесниками и придерживались сходных взглядов на искусство. Так, на панели, посвященной арт-инвестициям, представители «молчаливого поколения» (рожденные до 1946 года) не стали молчать — а один за другим заявляли, что искусство следует измерять не цифрами, а «ощущениями» и «уровнем социальной ответственности». В чем именно измеряются ощущения — в удавах или попугаях — уточнить они не сочли нужным. В итоге отдуваться за честь экономики искусства пришлось единственной представительнице миллениалов на сессии — Патриции Пернес, главе юридического департамента Bonhams. Ее логичная и аргументированная речь об инвестиционной привлекательности искусства стала неожиданным вызовом для сидящих в зале коллег из Sotheby’s и Christie’s — редкий случай, когда юрист заставил экономистов покраснеть. Тем более — юрист из аукционного дома «второй линии», на которую «Сотбис и Ко» привыкли смотреть свысока.

Квинтэссенцией того, что на самом деле волнует уходящее поколение арт-функционеров, стала их реакция на, казалось бы, безобидный вопрос модератора — о роли искусственного интеллекта в искусстве. Услышав слово «ИИ», участники внезапно утратили былой энтузиазм и принялись молча переглядываться… Пауза затянулась, и модератор, не желая усугублять неловкость, сняла вопрос с обсуждения, предложив залу задать свой. Микрофон взял мужчина состоятельного вида, с легким восточным акцентом: «Добрый день. Я не имею отношения к искусству, попал сюда случайно — я обычный клиент CitiBank и просто спустился после переговоров этажом выше. С чего вы посоветовали бы мне начать свой путь на арт-рынке?»

И тут началось! Почтенные спикеры, еще минуту назад прятавшие взгляды, оживились, будто их током ударило. Один за другим они выхватывали микрофон, наперебой предлагая свои консультации, наставления и «безопасные маршруты» по опасной тропе начинающего коллекционера. Боевой дух, как выяснилось, у ветеранов арт-индустрии все еще на высоте. Но при этом в воздухе повис закономерный вопрос: если арт-рынок сам признает, что битву за старшее поколение коллекционеров он уже проиграл, то зачем привлекать в качестве советников представителей именно этого — «отыгранного» — поколения? Об экономике искусства с молодыми должны говорить молодые. И точка.

К слову, упомянутый Филипп Хоффман, хотя и принадлежит к поколению бэби-бумеров (родившихся между 1946 и 1964), тоже предпочел уклониться от прямых вопросов о цифрах, компенсировав это серией эффектных баек о неудачных и успешных арт-покупках — совершенных без него и под его руководством соответственно. Однако, сам того не заметив (либо же действуя намеренно), он трижды выдал собственную арт-стратегию. Сначала Хоффман «невзначай» назвал работы Рембрандта «двухсотмиллионными». Затем заявил, что 90 % всех аукционных продаж совершаются «по цене ниже справедливой». И наконец добавил: «Лучшее, что нынешние коллекционеры могут передать детям, — это любовь к искусству» (но никак не сами коллекции — заметим мы).

И здесь мы его полностью понимаем. Во-первых, как неоднократно отмечено в прошлых материалах, старые мастера становятся главным кандидатом на роль «нового большого искусства» для состоятельных владельцев. Ведь именно они незаслуженно уступили ценовые пьедесталы модернистам и послевоенным художникам на повороте начала 2000-х. Поэтому Рембрандт за $200 млн не оговорка, а проверка: проглотит ли аудитория такой ориентир? Аудитория не проглотила, но и не поперхнулась — просто запомнила.

Фраза о 90 % аукционных продаж «ниже справедливой цены» тоже звучит двусмысленно — особенно если помнить, что более половины топ-лотов на зарубежных торгах уходят с превышением среднего эстимейта. Следовательно, «несправедливую» цену устанавливает сам аукцион? Думается, дело в другом: опытный функционер обращался не столько к залу, сколько к своим вкладчикам в TheFineArtFund, которым последние годы принесли череду разочарований после завышенных ожиданий. Вот бы спросить (хотя и так знаем ответ), кто же их надоумил ожидать сверхприбылей, если сам Хоффман обычно приобретает работы с дисконтом до 70 %, чтобы затем, даже реализовав по «честным» 100 %, продемонстрировать инвесторам внушительную прибыль

Что же касается третьего тезиса — о передачи любви к искусству — он действительно стратегически важен для всего арт-рынка. Коллекционеры не покупают того, чего не любят; а полюбить то, чего не знаешь, невозможно. Здесь Хоффман совершенно прав — но так же расчетлив: если искусство просто передадут по наследству, неподготовленное поколение быстро распродаст его на аукционах; если же молодежь искусство полюбит — она, скорее всего, разместит полученное… в арт-фонде Хоффмана. И что-то подсказывает: когда это случится, на мультимиллионере все так же будет красоваться тот самый вечнозеленый галстук.

Среди прочей любопытной информации, сообщенной участниками панельных дискуссий, стоит отметить проведенные ArtTactic свежие замеры продаж предметов коллекционирования класса «люкс». По данным за первое полугодие 2025 года, их доля в совокупном объеме продаж трех крупнейших аукционных домов — Sotheby’s, Christie’s и Phillips — достигла 20,2 %, т.е. заметно выросла по сравнению с 12 % в 2019 году.

Мы не раз отмечали, что сегмент коллекционных ценностей устойчиво растет даже на фоне общего замедления рынка искусства и коллекционирования. Причин этому, на наш взгляд, две. Во-первых, предметы люксового коллекционирования впоследствии можно перепродать как объекты коллекционного дизайна — а это автоматически повышает их ликвидность относительно искусства в узком смысле. Во-вторых — и это куда важнее, — у них сегодня куда более четкое позиционирование. Бренды и люксовые объекты живут в ясной системе мер и понятий, тогда как в отношении искусства все еще царит некоторая кураторская неразбериха, терминологическая путаница и обтекаемость определений. И если чему-то искусству действительно стоит поучиться у коллекционных ценностей — так это однозначности механизмов признания. Пусть признание брендов держится в тренде меньше — зато на короткой дистанции оно надежнее.

Интересно и другое: объем продаж люксовых коллекционных товаров ведущих брендов минимум в четыре раза превосходит объем всего рынка искусства. При этом на публичном рынке они занимают лишь около 20 %. Иными словами, бренды предпочитают покупать на первичном рынке, тогда как взаимодействие с аукционами пока складывается у них не лучшим образом. С искусством — ровно наоборот.

Суммируем свои впечатления. Судя по всему, мы будем по-прежнему слышать о «любви к искусству», но на деле наблюдать процесс его аккуратной перекалибровки под банковские инструменты. И потому ближайшие годы станут временем не новых рекордов, а новых определений того, что считать ценностью — эстетической, социальной или инвестиционной.

С другой стороны, арт-рынок вовсе не собирается сидеть сложа руки. На это — в завуалированной, но вполне понятной форме — намекнули представители Deloitte как в начале, так и в конце конференции. Цитируем: «Мы не говорим вам, что купить и что продать. Мы лишь советуем, как грамотно этим управлять». Из этих слов следует простая, но важная мысль: продавать все-таки будут другие. Рынок в определенной степени разделен: дилеры, галереи и аукционные дома определяют, что покупать и что продавать, а консультанты — в том числе Deloitte — советуют, что делать между этими двумя точками, чтобы впоследствии продать максимально успешно.

Другими словами, даже в те двадцать лет, когда будет происходить масштабный межпоколенческий переход наследства, включая художественные ценности, рынок готовится продавать. Но продавать будут не консультанты. Здесь и возникает главный вопрос: если уровень профессионализма консультантов по управлению культурными активами — включая страхование, залоговые операции, трансформацию искусства в деривативы — не вызывает сомнений, можно ли сказать то же самое о тех, кому предстоит именно продавать? Чтобы эффективно продавать искусство, недостаточно его грамотно позиционировать — необходимо еще и давать ясные ценовые ориентиры. И тут может возникнуть неожиданная проблема. В отчете Deloitte за 2025 год были представлены данные от Artnet — причем в объеме и детализации, которые ранее открыто не публиковались, что намекает на явную коллаборацию двух структур.

Опубликованные в отчете Deloitte цифры от Artnet можно охарактеризовать известной фразой: «А воз и ныне там». Представленные данные Artnet Fine Art Index фиксируют, цитируем, «доходность искусства за текущий год на уровне 4,9 %». Удивительно, что, несмотря на годы критики и многочисленные замечания о том, что на основе данных Artnet невозможно корректно посчитать доходность искусства — поскольку неизвестна структура издержек коллекционеров и динамика реальных транзакций, — компания по-прежнему использует терминологию, которая с точки зрения финансовой науки выглядит некорректной.

Можно посчитать CAGR — среднегодовой темп роста стоимости. Но это не то же самое, что доходность. Тем не менее Artnet продолжает подавать свой индекс именно в таком поверхностном, рассчитанном на коллекционеров-любителей, но не коллекционеров-инвесторов виде, демонстрируя удивительное упорство в отрыве от научной точности. И на этом фоне призыв Deloitte к модернизации арт-рынка звучит уже неоднозначно. Когда глава Deloitte Luxembourg Джон Псайла в финале заявил со сцены: «Модернизация арт-рынка больше не является выборочной. Арт-рынок либо принимает ее, либо нет», — могло бы показаться, что речь идет о реальных технологических реформах. Однако вызванный этими словами восторг быстро сменяется разумными сомнениями. Если под «модернизацией» подразумевается создание эффектных визуальных таблиц при полном игнорировании финансовой терминологии и методологии расчетов, то подобное обновление способно завести рынок в крайне неприятный тупик.

И тогда ни $84 трлн (суммарный передаваемый потомкам капитал), ни даже $3,5 трлн (доля в нем предметов искусства), переданные по наследству даже в самые надежные и любящие искусство руки, не станут фундаментом устойчивой системы. Ибо, добавим от себя, искусство мало любить — его нужно еще и читать, как книгу. И художественную, и экономическую.

Зина Фандéлина, AI