AI вспоминает крупнейшие повреждения культурных ценностей в истории

•  
  Иллюстрация создана ИИ-моделью ChatGPT Images 2.0 по запросу Артинвестмент

 Часть 1.
Часть 2.

В предыдущих частях мы говорили об искусстве за границей, которое проходило через серию вмешательств — случайных, идеологических или откровенно абсурдных. В российском контексте история складывалась иначе: на протяжении долгого времени искусство в России существовало преимущественно в сакральной, церковной среде, а не в светском пространстве. В условиях конфликтов такие объекты либо не трогали вовсе, либо уничтожали вместе с храмами, не оставляя пространства для «частичных» повреждений. Ситуация изменилась лишь с появлением публичных музеев и выставок — когда искусство стало доступным зрителю, а значит, и уязвимым. Рассмотрим самые значимые из таких случаев; не всегда общеизвестные — однако примечательные и поучительные.

«Воскресение Христово» Василия Верещагина

1880 год

Первых из громких случаев, связанных с русским художником, произошел не в России, а в Европе. На выставке в венском «Кюнстлерхаузе» религиозный фанатик облил серной кислотой картину «Воскресение Христово» — причем пострадала не только она, но и соседние полотна. Формально это был акт одного человека, однако его контекст куда шире. Против Верещагина к тому моменту уже была развернута масштабная информационная кампания: венский архиепископ объявил произведения художника «богохульными» и требовал их немедленного снятия с экспозиции. В ход шли не только публичные заявления, но и откровенно театрализованные формы давления — от карикатур с художником на костре до коллективных покаянных молитв духовенства. В сумме эти факторы и спровоцировали действия отдельно взятого человека.

Тем не менее скандал обеспечил выставке коммерческий успех: публика шла смотреть не столько на живопись, сколько на предмет спора. Сам Верещагин позже писал, что последствия оказались относительно «исправимыми»: часть работ пришлось переписывать, рамы — восстанавливать, а в «Воскресении» — заново создавать целые фрагменты композиции. Однако более важным оказалось другое: картина, подвергшаяся атаке в Европе, в России так и не была показана из-за цензурных ограничений и в итоге осталась за рубежом.

«Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» Ильи Репина

1913 и 2018 годы

Картина Репина — один из самых эмоционально напряженных образов в русской живописи — дважды становилась объектом прямого физического нападения. И оба раза мотивы нападавших, при всей разнице эпох, оказывались удивительно личными: речь шла не столько об искусстве, сколько о проекции душевного равновесия нападавшего на само произведение.

В январе 1913 года иконописец Абрам Балашов с криком «Довольно крови!» набросился на полотно с ножом и нанес три глубоких разреза, повредив лица царя и его сына. Удары были настолько сильными, что лезвие застряло в подрамнике. Последствия оказались драматичными не только для картины: хранитель галереи Егор Хруслов покончил с собой, попечитель музея Илья Остроухов подал в отставку (добавим от себя: сегодня подобное поведение музейных работников невозможно представить), а сам Репин срочно прибыл в Москву, чтобы участвовать в восстановлении.

Дальнейшее развитие событий оказалось не менее напряженным. Игорь Грабарь, один из основателей профессиональной реставрации в России, узнал о визите Репина в Третьяковскую галерею уже постфактум — когда тот успел не только осмотреть, но и частично переписать поврежденные фрагменты. В своих воспоминаниях Грабарь описывал эту ситуацию словами: «Я света невзвидел!», опасаясь, что вмешательство художника, к тому времени склонного к переосмыслению собственных работ и изменению колорита, приведет к искажению оригинальной живописи. Увиденное подтвердило его опасения: отдельные участки, в частности голова Ивана Грозного, были написаны заново в не соответствующей первоначальной гамме.

Действовать пришлось немедленно. Пока свежий слой краски не успел закрепиться, реставраторы фактически «отменили» авторское вмешательство, удалив новые записи и вернув живопись к состоянию, максимально близкому к оригиналу. Восстановление продолжилось уже по принципам профессиональной реставрации — с использованием акварельных прописок и опорой на дореставрационные фотографии. Этот эпизод добавляет к истории повреждения еще один уровень: конфликт между авторским правом на изменение произведения и задачей его сохранения, где впервые приоритет был отдан не воле художника, а сохранению исторической подлинности.

Спустя более ста лет история повторилась. В 2018 году посетитель Игорь Подпорин, находясь в состоянии алкогольного опьянения, сорвал металлический столбик ограждения и нанес несколько ударов по защитному стеклу и холсту. Повреждения вновь пришлись на ключевые участки композиции. Реставрация заняла четыре года и потребовала создания отдельного пространства внутри музея. Этот двойной эпизод делает работу Репина уникальной: она не просто изображает насилие, но и сама становится его объектом; а вандализм выступает продолжением (или все-таки следствием?) сюжета произведения искусства.

«Бульдозерная выставка» нонконформистов

1974 год

Если в предыдущих случаях произведения искусства становились жертвами отдельных людей, то в истории советского искусства есть эпизод, когда разрушение было осуществлено на институциональном уровне. Речь идет о так называемой «Бульдозерной выставке» — несанкционированной экспозиции художников-нонконформистов, организованной 15 сентября 1974 года на пустыре в Москве. Выставка изначально задумывалась как провокация: художники сознательно вынесли свои работы в публичное пространство и пригласили иностранных журналистов (которых, несмотря на железный занавес, в столице работало немало и совершенно свободно). Как позже, в 2009 году, рассказывал в интервью Оскар Рабин, один из организаторов выставки, — художники прекрасно понимали, что реакция властей станет частью художественного высказывания.

Реакция последовала незамедлительно и оказалась предельно наглядной. К месту проведения прибыли милиция, коммунальные службы и тяжелая техника: картины раздавливали бульдозерами, смывали водой из поливальных машин, ломали и топтали; сам же Рабин, зацепившись за ковш экскаватора, с риском для жизни был буквально протащен по земле под прицелом иностранной прессы. Тем не менее этот акт разрушения сделал выставку (как и все искусство нонконформистов) одним из самых известных событий в истории неофициального искусства СССР: фотографии разгона обошли мировую прессу, а сами художники получили международную известность. В этом случае повреждение стало не побочным эффектом, а центральным содержанием события — где разрушение оказалось способом «ответа» властей на само существование произведения.

«Даная» Рембрандта ван Рейна

1985 год

Один из ключевых шедевров Эрмитажа в июне 1985 года оказался на грани полного исчезновения. Посетитель музея, литовец Бронюс Майгис, предварительно уточнив у смотрителей, какое произведение считается самым ценным, направился именно к «Данае». Вооруженный знаниями, он прорезал холст несколькими ударами ножа, после чего облил центральную часть композиции серной кислотой. Реакция произошла мгновенно: краска начала пузыриться и разрушаться прямо на глазах у посетителей.

Повреждения оказались катастрофическими: было утрачено около 30 % живописного слоя, включая ключевые фрагменты фигуры. Сотрудники музея немедленно сняли картину со стены и начали промывать ее водой — что, по оценкам реставраторов, позволило предотвратить еще более масштабное разрушение. Восстановление заняло двенадцать лет и стало одним из самых сложных реставрационных проектов в истории Эрмитажа; часть утрат удалось компенсировать, но некоторые фрагменты были потеряны безвозвратно. В 1997 году «Даная» вернулась в экспозицию — но уже как произведение, восстановленное почти с нуля.

Гойя и селфи

2018 год

В XXI веке одной из наиболее неожиданных угроз для музейных экспонатов стало… стремление зрителя попасть в кадр вместе с произведением. Селфи, задуманное как безобидный жест фиксации собственного присутствия, нередко превращается в фактор физического риска.

Так, на выставке «Мир сюрреализма» в екатеринбургском Международном центре искусств «Главный проспект» три посетительницы, пытаясь сделать фотографию на фоне работ Франсиско Гойи и Сальвадора Дали, уронили выставочный стенд с самими работами. Офорт Гойи «Брависсимо!» пострадал относительно незначительно: повреждения коснулись рамы и защитного стекла; тогда как графика Дали получила сквозной прорыв. Инцидент стал показательным не столько из-за масштаба ущерба, сколько из-за его причины: произведения пострадали не от враждебного действия, а от попытки включить их в личный визуальный архив (другими словами — действия необдуманного и крайне невежественного).

Искусство с «глазами»

2021–2022 годы

Другой класс происшествий, когда вандализм проявляется в форме персональной глупости, — это «доработка» произведения искусства зрителем. Один из самых показательных случаев произошел в 2021 году в екатеринбургском «Ельцин Центре», где охранник Александр Васильев пририсовал шариковой ручкой глаза двум абстрактным фигурам на картине Анны Лепорской, ученицы Малевича. По его словам, работа показалась ему «детским рисунком» — а вмешательство стало способом «оживить» изображение. Картина, принадлежавшая Третьяковской галерее, была оперативно отреставрирована, однако юридическая оценка инцидента оказалась неожиданной: суд не признал действия охранника умышленным вредом; впрочем, и психологическую экспертизу «соавтору» работы не назначил.

Осенью 2022 года неизвестный «исправил» и бюст Петронии Примы в Летнем саду Санкт-Петербурга, также добавив ему глаза. На этот раз объектом вмешательства стала не оригинальная работа Антонио Коррадини, а ее копия из искусственного мрамора (что по крайней мере исключило необратимые потери). В обоих случаях повреждение возникает не из желания разрушить, а из стремления «доделать» — зритель перестает быть наблюдателем и становится соавтором, не обладая ни правом, ни пониманием границ такого соавторства. Возможно, потому, что это поколение посетителей школьная программа никогда не отправляла в музеи.

Русские в Европе

2009–2012 годы

Если в начале материала мы говорили о том, как русское искусство становилось объектом нападения за границей, то в финале возникает обратная ситуация: за пределами России в роли нарушителей оказываются уже сами российские посетители — причем их действия носят скорее демонстративный, чем разрушительный характер.

Так, в 2009 году в Лувре несостоявшаяся эмигрантка из России бросила керамическую кружку в «Мону Лизу» Леонардо да Винчи. Картина не пострадала — ее защищает пуленепробиваемое стекло, — а сам инцидент остался на уровне жеста, лишенного последствий для произведения, но не для его автора. По одной из версий, причиной стала личная драма: ранее туристке отказали в получении французского гражданства; содеянное в Лувре добавило к превратностям судьбы штраф и депортацию.

Более серьезный случай произошел в 2012 году в лондонской Tate Modern, где художник из России Владимир Уманец нанес черным маркером собственную подпись на картину Марка Ротко. Свой поступок он объяснил художественным высказыванием в рамках придуманного им направлением «йеллоуизм»; вандал утверждал, что не портит, а переосмысляет произведение, замысел которого было украден у него самим Ротко (и ничего, что работа была создана до рождения Уманца). Однако в отличие от эпизода с «Моной Лизой» здесь повреждение оказалось реальным: работа была отправлена на длительную реставрацию, а основоположник «йеллоуизма» приговорен к двухлетнему тюремному сроку. Этот контраст между «безопасным» жестом и фактическим вмешательством подводит итог всей серии: граница между высказыванием и разрушением в искусстве остается подвижной — но последствия перехода этой границы всегда оказываются вполне материальными. Особенно — в Европе, богатой не только на свободы, но и на строгие порядки.

В завершение напомним нашим читателям: повреждение искусства — это не только эстетическая или историческая проблема, но и вполне конкретное правонарушение. Российское законодательство предусматривает за уничтожение или повреждение объектов культурного наследия штрафы от 500 тыс. до 20 млн рублей, а в случае особо ценных объектов, включенных в список всемирного наследия, — от 1 млн до 60 млн рублей. Однако речь идет не только о деньгах. В зависимости от масштаба ущерба действия могут квалифицироваться как уголовное преступление, с наказанием вплоть до лишения свободы на срок до пяти лет, с принудительные работами, не связанными с миром искусства.

Иными словами, граница между «жестом», «акцией» и преступлением в искусстве проходит не в области интерпретаций — а в области последствий. Помните об этом, если однажды ваша фантазия, анонимный абонент или вполне реальный грантодатель предложат вам совершить в местном музее очередной «йеллоуизм».

Зина Фандéлина, AI