Что на самом деле стоит за решением жюри Венецианской биеннале сложить свои полномочия?

•  
  Иллюстрация создана ИИ-моделью ChatGPT Images 2.0 по запросу «Артинвестмент»

30 апреля произошло событие, которое на первый взгляд выглядит как очередной политический жест в искусстве, но при детальном рассмотрении оказывается гораздо интереснее. Международное жюри Венецианской биеннале 2026 года объявило о том, что покидает проект в полном составе. Причина была названа прямо: несогласие с присутствием российского павильона в официальной программе выставки.

И тут возникает простой вопрос: почему сейчас?

Дело в том, что неделей ранее жюри уже сделало публичное заявление — отказалось оценивать российский павильон. С профессиональной точки зрения этого более чем достаточно: позиция обозначена, дистанция соблюдена, работа с остальной выставкой продолжается. Увы, для спонсоров политического скандала этот жест прошел почти незамеченным: ведущие мировые СМИ о нем попросту не написали. А в сегодняшней системе координат это означает только одно: ресурсы потрачены, жест не состоялся — а значит, его придется усиливать. Именно поэтому спустя пару дней мы увидели вторую итерацию протеста — переход от «не будем судить» к «мы уходим вообще». Здесь уж арт-издания не смогли остаться в стороне: впервые в истории оценочный комитет биеннале добровольно сложил с себя полномочия, тем более за считаные дни до открытия. Правда, со стороны действия жюри больше напомнили поведение вредного ребенка, который, не добившись внимания родителей к случайно разбитой коленке, назло взрослым разбил себе и другую. В нашем случае «родители» (оргкомитет) не бросились возвращать членов жюри; возможно, их имена прозвучали бы громко в академическом мире — если бы их успели запомнить. Но Венецианская биеннале пошла еще дальше, заявив, что в услугах жюри более не нуждается в принципе.

Это заявление большинство художественных СМИ почему-то обошли стороной, сосредоточившись на политике. Однако если убрать эмоции, то причины смены формата Венецианской биеннале могут оказаться глубже, чем просто «позиция против России». В этой истории вопрос не в том, «выиграла» Россия или «проиграла» от такого решения. Гораздо интереснее другое: система арт-рынка, которая долгое время работала по понятным правилам, вдруг начала вести себя непоследовательно — и искать решения уже по ходу движения.

Начнем с фактов. Российский павильон в Венеции — это не временный проект и не выставка, которую можно отменить. Это отдельное здание начала XX века, построенное по проекту Алексея Щусева и закрепленное за Россией как государством в рамках международных соглашений. С начала XX века в садах Джардини выстроили 29 таких павильонов и раздали странам — с тех пор все они существуют независимо от текущих кураторских решений. Другими словами, формально Россия могла участвовать и раньше — в 2022 и 2024 годах на художественной Биеннале, а также в архитектурных выставках 2023 и 2025 годов. Никто этого не запрещал. Просто в тот момент это выглядело как прямое обострение и, по сути, подливание масла в огонь — поэтому от участия отказались.

Вспомним хронологию событий. Этой весной оргкомитет Биеннале подтвердил за Россией право участвовать и даже утвердил список участников — более восьмидесяти художников. Выбор формата тоже был показателен: саунд-арт, максимально нейтральная форма, лишенная прямых визуальных или политических высказываний. Само количество участников тоже выглядело продуманным. С одной стороны, оно создавало эффект масштабного присутствия российского искусства в Венеции. С другой — практически исключало возможность прочитать в проекте единую идею: чем больше авторов, тем сложнее говорить о какой-то художественной позиции и тем более усмотреть политический контекст. На этом этапе ситуация могла бы остаться в рамках компромисса. Но дальше она вышла за пределы художественной среды: в итальянском парламенте прозвучали прямые заявления о том, что Россия участвовать не должна. Дескать, даже если павильон физически есть и принадлежит нашей стране, то силами местного правопорядка его можно просто запретить открывать.

К апрелю появляется решение, которое с натяжкой можно назвать Соломоновым. Павильону разрешают работать в дни превью, то есть в первые дни, когда выставку смотрят профессионалы: кураторы, журналисты, представители рынка. Но затем он должен закрыться на весь основной период — с середины мая по ноябрь, когда приходит широкая публика. Иначе говоря, возникает нелогичная конструкция: оценивать можно, показывать нельзя. В этой ситуации Россия могла отказаться от участия; однако было принято другое решение — согласиться с предложенным форматом. Дальнейшее мы уже видели. Сначала жюри отказывается оценивать павильон. Затем, когда этот шаг не вызывает реакции, уходит полностью.

Чтобы понять, что именно произошло с жюри, имеет смысл посмотреть на сам этот институт чуть внимательнее. Мы привыкли воспринимать его как нечто само собой разумеющееся: есть выставка, есть эксперты, которые выбирают лучших. Однако эта модель никогда не была такой устойчивой, как кажется. Жюри в его современном виде появилось на Венецианской биеннале в 1964 году (одновременно с позицией куратора основного павильона). С тех пор оно стало главным инструментом распределения символического веса: именно через него определяются «лучшие павильоны» и «главные художники». Проблема в том, что доверие к этим решениям далеко не всегда было безусловным. Слишком часто победители соответствовали интересам крупных институций — в первую очередь связанных с фондом Solomon R. Guggenheim Foundation, который исторически оказывал влияние на формирование жюри, выбором куратора основного павильона, а также художников, приглашенных участвовать в павильоне США.

Это не означает, что решения были «неправильными». Скорее наоборот: система работала потому, что в целом она всех устраивала. Победа на Биеннале автоматически конвертировалась по внимание арт-рынка: галереи, коллекционеры, ярмарки быстро подхватывали нужные имена. В этом смысле жюри было не столько независимым арбитром, сколько частью общего механизма. Но в последние годы эта конструкция начала давать сбой. И дело не только в пандемии, из-за которой биеннале 2021 года отменилось — а при перезапуске приехало крайне мало зрителей. Снизилось доверие к экспертным группам как таковым: их заменили успешные тиктокеры.

На этом фоне новость, которая появилась уже после ухода жюри, выглядит особенно показательно. Новое профессиональное жюри на Биеннале 2026 приглашено не будет. Вместо него, по решению оргкомитете биеннале, голосовать будут… зрители — те самые люди, которые приедут на выставку с мая по ноябрь. Это решение меняет логику целиком. Победителей больше не определяет небольшая группа профессиональных экспертов — их определяет совокупная реакция публики. И самое важное: результат будет известен не в начале, а в самом конце выставки. В этот момент Биеннале начинает неожиданно напоминать другую систему, хорошо знакомую в Европе, — музыкальный конкурс «Евровидение». В последние годы результат конкурса зависит не от жюри, а от голосования онлайн-аудитории; словом, меняется не только способ оценки — меняется само поведение и стратегии участников.

Если на этом остановиться, можно было бы сказать, что перед нами просто совпадение нескольких факторов: политическое напряжение, усталость от экспертных институтов, неудачное решение оргкомитета. Но если собрать все элементы вместе, картина начинает выглядеть иначе. За пределами Биеннале есть одна важная реальность — арт-рынок. И в последние годы он переживает не самый простой период. Интерес к крупным институциональным выставкам снижается, их влияние на формирование новых имен уже не выглядит таким прямым, как раньше. Художники, показанные на громких площадках, не всегда закрепляются на рынке, а коллекционеры становятся осторожнее и менее предсказуемыми. Обратим внимание на следующие факты:

• До 1970 года Венецианская биеннале была не только выставкой, но и торговой площадкой. На ней можно было покупать искусство: существовал киоск, где коллекционер мог выбрать художника и забронировать работу — с доставкой после завершения выставки.

• В 1970 году по совету Пегги Гуггенхайм эта модель была свернута: биеннале стала строго некоммерческой институцией. И произошло это именно тогда, когда на горизонте появился Art Basel. Интересно, что предшествовали «декоммерциализации» биеннале массовые выступления студентов с плакатами «Искусство и деньги — несовместимы!» (не случайно, кстати, в средние века студентов не подпускали к островной части Венеции на пушечный выстрел: все университеты были вынесены на континент, дабы избежать проникновения вольнодумства в массы).

• С тех пор существовала хорошо работающая связка: «Увидел в Венеции — купил в Базеле». Традиционно между маем (открытие биеннале) и июнем (проведение Art Basel) существовала негласная договоренность: биеннале показывает только тех, кто будет в Базеле. Художники, показанные в Венеции, уже встроены в рынок: у ннх не только подписаны контракты с галереями, но даже готовы «коммерческие» (компактные) варианты показанных на биеннале работ.

Система работала быстро и довольно слаженно более 50 лет. Но что, если в какой-то момент она дала сбой?

Тогда у покровителей мирового арт-рынка возникает задача не просто адаптироваться, а перезапустить механизм. И здесь Биеннале оказывается в центре внимания. Потому что это одна из немногих площадок, которая все еще способна задать моду на искусство — если не напрямую, то хотя бы через резонанс. В этом контексте происходящее начинает выглядеть иначе. Уход жюри — это уже не просто жест, а событие, которое ставит под вопрос саму модель оценки. Отказ от профессионального жюри — следующий шаг. Передача решения зрителям — еще один. Если посмотреть на это как на последовательность, возникает ощущение, что система постепенно разбирается и собирается заново.

В этом смысле скандал перестает быть побочным эффектом. Он становится инструментом. Потому что именно через громкие, заметные конфликты легче всего показать: старая модель больше не работает. Традиционно победители Биеннале объявлялись в первые недели после открытия. Это было удобно всем: институции фиксировали результат, рынок сразу понимал, на кого обращать внимание, и дальше эта информация довольно быстро конвертировалась в сделки с искусством. В 2026 году, после ухода жюри, победителей решено объявить только в ноябре, по завершении биеннале. На первый взгляд это просто изменение формата. Но если посмотреть внимательнее, это меняет всю конструкцию. У рынка появляется дополнительное время — несколько месяцев, чтобы «переварить» увиденное, выстроить контракты, договориться с галереями, подготовить сделки.

И вот здесь возникает довольно красивая гипотеза. Если в какой-то момент отлаженный механизм дал сбой и рынку нужно больше времени на настройку, то самый простой способ это сделать — перенести момент объявления победителей. В таком сценарии ноябрь становится ключевой точкой. Победители биеннале снова будут понятны за две недели до «Базеля», только другого — ярмарки Art Basel в Майами-Бич (которая сегодня стала более весомой, нежели оригинальная ярмарка в Швейцарии). Другими словами, институциональное признание совпадет с коммерческим пиком сезона; центр тяжести арт-рынка окончательно сместится туда, где находятся деньги, и получит официальное подтверждение академической легитимности новых имен.

Мысленно ступаем на шаг дальше, и возникает следующий вопрос. Если старая модель Венецианской биеннале перестает работать — почему бы не вернуть ей ту функцию, которую она когда-то уже выполняла? То есть прямую торговлю искусством. Сегодня рынок снова ищет новые форматы и каналы продаж. И в этом смысле идея возвращения к прямой связи между показом и продажей искусства в Венеции уже не выглядит такой невозможной, как раньше. Отберет ли это часть покупателей у Art Basel? Несомненно. Однако, если слухи верны и оба больших бренда — и некоммерческий, и рыночный — находятся в тесных отношениях, становится очевидно: деньги попросту перетекут из правого кармана в левый. Что-то подсказывает — с 2028 года мы снова увидим в садах Джардини давно забытый киоск.

На этом фоне вопрос участия или неучастия России отходит на второй план: налицо более крупные арт-рыночные глобальные процессы. Хорошо или плохо, но процессы эти вновь происходят без нашего участия. А вот радоваться тому, что нашего мнения не спросили, или нет, — пусть каждый решит сам.

Зина Фандéлина, AI