AI рассказывает о художественных и документальных фильмах, частично или полностью посвященных рынку искусства

•  
  Иллюстрация создана ИИ-моделью ChatGPT 5.2 Pro по запросу Артинвестмент

Начало здесь.

В первой части рецензии мы разбирали забавные аукционные ошибки создателей фильма и отчасти коснулись его экономики — от стоимости заявленных в картине работ, в пересчете на наше время, до организационных нестыковок отдельных мизансцен. Настало время поговорить о персоналиях — героях фильма «Как украсть миллион». Как мы помним, семья, вокруг которой построено повествование, занимается регулярным производством художественных подделок. И здесь сценарист Гарри Керниц, похоже, решил соревноваться сам с собой — на предмет того, что в мире искусства можно придумать наиболее неправдоподобного.

Так, отец семейства, главный мастер нелегитимной продукции, гордо рассказывает, что его метод подделки уникален: он, цитируем, «использует оригинальную грунтовку художников той эпохи, собственноручно соскабливая ее со старых холстов», чтобы наносить на нее новую живопись. Звучит эффектно — но, увы, совершенно бессмысленно. Проблема в том, что в 1960-е годы экспертиза произведений искусства была основана прежде всего на датировке холста в связке с грунтом. И если бы фальсификатор действительно хотел создать убедительную подделку, достаточно было бы купить старый холст с оригинальной грунтовкой, аккуратно очистить его от красочного слоя и использовать как основу — никакого соскабливания «чужой» грунтовки и  переноса ее на новый холст ему бы не понадобилось. Более того, метод химического анализа связующего, позволяющий определять возраст смешения красочных слоев, появится только десятилетия спустя.

Тем не менее, стремясь показать осведомленность героя в мире экспертизы, сценарист вводит в речь фальсификатора набор наукообразных терминов. Под загадочными «бета-лучами», упоминаемыми в фильме, по-видимому, следует понимать современный рентгено-флуоресцентный анализ — который действительно позволяет определить химический состав красочного слоя и грунта. Правда, к методике, которой хвастается герой, это имеет весьма косвенное отношение: если он действительно соскабливает грунт с чужого холста, то химический анализ будет как раз тем инструментом, который мгновенно выявит его обман! Когда речь заходит о подделке мраморной «Венеры Челлини», которую собираются похитить два главных героя, в разговоре мелькает «калиево-аргонный анализ» — метод, который определяет геологический возраст камня, но никак не дату создания скульптуры. Упоминание выглядит нелепо: если бы все было так просто, определение датировки скульптур не занимало бы годы и не становилось головной болью крупнейших музеев.

На практике экспертов заинтересовало бы совершенно другое. Например, почему бы это Бенвенуто Челлини, виртуозному ювелиру, который всю жизнь работал с золотом и бронзой, вдруг вздумалось создавать шедевры из мрамора — причем настолько мастерски, что работа оценивается в $1 млн (сумму, десятикратно превышающую аукционные рекорды Челлини того времени). Еще более странным выглядит поведение владельца коллекции. Говоря о скульптуре, он небрежно бросает фразу: «Надеюсь, мой отец не заплатил за нее слишком много». Это означает две вещи сразу: у работы нет провенанса — ни документов, ни чеков, ни писем, ни упоминаний о покупке; а наследник коллекции не знает цену ключевого экспоната, оцениваемого фильмом в миллион долларов! Да и вообще сценарный образ отца семейства — художника по профессии, фальсификатора по призванию и коллекционера «мирового уровня» по самоощущению — вызывает куда больше вопросов, чем ответов. По сюжету у него хранится некая всемирно известная коллекция, однако стоимость работ он определяет… сам. Если коллекция действительно была бы столь известной, то, по логике, она регулярно выставлялась бы за рубежом — а значит, на нее неизбежно обрушился бы интерес прессы, экспертов, музеев и фондов.

А теперь представьте себе «всемирно известную коллекцию», состоящую исключительно из работ, которые: никогда не появлялись ранее ни на рынке, ни в каталогах, возникали у владельца без сопроводительных документов и истории продаж, и при этом без тени сомнения признавались (им же) подлинниками. Такое даже в 60-е годы прошлого века выглядело бы невозможным. А сегодня — тем более.

На фоне всей этой художественной неразберихи светлым пятном выглядит сюжетная линия со страховой компанией, которая требует провести экспертизу работы, прежде чем устанавливать страховую стоимость. Сама по себе идея верна: страховые агенты действительно настаивают на экспертизе. Но и здесь фильм допускает два значительных ляпа. Во-первых, подобные договоры заключаются до того, как работа попадает в музей: никто не возьмется вешать на стену объект без предварительной оценки стоимости и уровня риска. Во-вторых, экспертиза проводится независимым экспертом, привлеченным со стороны, и оплачивается владельцем работы — а не страховой компанией.

Это очередной пример того, как стремление сценариста усилить драматургию побеждает здравый смысл. Мы внимательно изучили оригинальный сценарий — и, к сожалению, в нем действительно отсутствуют авторские ремарки, поясняющие, как именно должны выглядеть отдельные эпизоды: нет указаний относительно перчаток сотрудников, упоминаний о протоколах безопасности или уточнений по аукционной этике. Иными словами, в этой части вина лежит на сценаристе — а не на режиссере или художниках-постановщиках. Члены съемочной группы не обязаны знать, как проходят аукционы или как работает страхование произведений искусства, если это не прописано в сценарии. А сценарий, увы, предпочел динамику логике.

Теперь пора перейти к самой сути картины — к тому, какие смыслы она передает и как, по мнению авторов сценария, устроен арт-рынок. Если верить фильму, то мир искусства — это замкнутый круг из четырех типов игроков, каждый из которых живет в собственной реальности, далекой от музейных каталогов и экспертных заключений.

1. Семейство фальсификаторов — «династия» с традициями

В центре повествования — уже знакомая нам семья, которая, как выясняется, занимается подделками в нескольких поколениях. Дедушка создает скульптуру «в манере Челлини». Отец — художник, не состоявшийся как автор, но вполне состоявшийся как производитель нелегитимной продукции (он же — обладатель «всемирно известной коллекции», в которой самостоятельно определяет стоимость работ). Дочь тоже не страдает без дела: по словам отца, ей следует «закончить с подделыванием скульптур» (следовательно, она уже начала). При этом семья живет на широкую ногу — особняк в центре Парижа, дорогие машины, шикарный быт. А аукционные дома, которые продают их «шедевры» по заоблачным ценам, даже не задают вопросов о происхождении — пока речь не заходит о страховке.

2. Арт-дилер — человек, которого искусство волнует меньше всего

В этой системе существует и местный арт-дилер — персонаж, который регулярно продает работы, созданные отцом семейства, не задавая лишних вопросов. Его отношение к искусству визуализировано прямо в кадре: на столе стоит статуэтка Джакометти, зажатая между кипами бумаг; а за креслом, в опасной близости от двигающейся спинки, висит холст «Водяные лилии» Моне — всего в одном неловком движении от непоправимой порчи шедевра. Логика данного персонажа проста: пока деньги текут рекой, вопросы этики и подлинности его не касаются вовсе.

3. Эмоциональный коллекционер — «инвестор широкого профиля»

Третьим участником системы становится собиратель-энтузиаст, который, по собственному признанию, эмоционально покупает все — землю, промышленные объекты, нефтяные танкеры и, разумеется, искусство. Увидев в музее «Венеру Челлини», он тут же звонит арт-дилеру и спрашивает, можно ли ее купить — по-видимому, за заявленный в фильме $1 млн. В этот момент арт-дилер внезапно демонстрирует редкую для капиталиста форму деловой хватки: вместо того чтобы с восторгом продать откровенному дилетанту «Венеру» за миллион долларов (а по сегодняшним меркам — примерно за десять), он неожиданно… проявляет интерес к ее подлинности — и нанимает (за свой счет, видимо) четвертого игрока в киношной системе искусства.

4. Арт-детектив — Джеймс Бонд мира подделок

Герой Питера О’Тула — частный детектив, который путешествует по миру, проверяя работы на подлинность. По логике фильма, дела у него идут не просто плохо, а катастрофически. Ведь если «экранный» (а значит, по законам кино — весь) арт-рынок десятилетиями не обращал внимания на провенанс, экспертизу и происхождение, то кому вообще могли понадобиться услуги частного сыщика-эксперта? Но по сюжету все с точностью до наоборот: дела идут блестяще, о чем свидетельствует новейший автомобиль Jaguar.

Мы быстро знакомимся с его методами работы. Под покровом ночи он пробирается в дом семейства поддельщиков и, не колеблясь ни секунды, откалывает щедрый кусок красочного слоя с предполагаемого шедевра Ван Гога. Позже, в гостиничном номере, герой исследует отколотую краску в своей настольной мини-лаборатории и делает вывод: подделка. Остается лишь гадать, откуда такая уверенность: как ни смотри в обычный микроскоп в середине 1960-х, отличить оригинал от хорошей подделки невозможно. Разве что сыщик использовал бы спектроскопию Фурье — но на столе нет прибора, способного к подобному анализу. Однако герой Питера О’Тула мечтательно улыбается — скорее всего потому, что теперь может рассчитывать не столько на гонорар, сколько на благосклонность главной героини. Видимо, в его мире это и есть главный «профессиональный бонус»: разоблачение подделки как повод к романтическому приключению.

Самое время сказать о главном — о том, что отношения двух центральных персонажей в фильме, мужчины и женщины, даже для конца 1960-х выглядели слегка архаичными, а сегодня и вовсе кажутся странными. Доминирование персонажа Питера О’Тула над персонажем Одри Хепберн показано как норма, а не как проблема, и это делает картину куда более мрачной, чем ее легкомысленный тон. Если перенести эти сцены в наш день, фильм попросту не вышел бы на экран. И уж точно стал бы поводом к масштабному скандалу и «юридическим» последствиям для многих его создателей — от сценариста до продюсеров. В оригинальной (англоязычной) версии фильма главный герой демонстрирует не просто моральное давление, но и прямой физический харассмент: от ничем не оправданных оскорблений — до подчеркнутой демонстрации «мужского превосходства» и открытых намеков на то, что помощь возможна лишь в обмен на отношения вне деловых рамок. Советский дубляж эти моменты умело сгладил — что, вероятно, и позволило фильму стать у нас любимым.

Вот так, за блеском драгоценностей от Cartier и полетом бумеранга по музейному залу, скрывается система, живущая по своим собственным канонам. В их числе:

• бесчестные поддельщики, передающие нелегитимный бизнес из поколения в поколение,

• коллекционеры, готовые покупать украденные произведения и никогда никому их не показывать,

• эксперты, для которых соблазнение — часть профессионального инструментария,

• арт-дилеры, не уважающие ни предметы искусства, ни собственную работу,

• и, наконец, задвинутая на второй план женщина, чья роль в сюжете сводится к аккуратному выполнению мужских фантазий.

Сегодня под общественную раздачу попали бы не только герои фильма, но и бренды, участвовавшие в его создании: модный дом Givenchy, подготовивший весь гардероб Хепберн, и ювелирный дом Cartier, обеспечивший героиню драгоценностями, а себя — скрытой рекламой. Мы живем в эпоху, когда модные дома расторгают контракты с мировыми звездами за одно неосторожное высказывание, а бренды мгновенно дистанцируются от любой репутационной тени. Если бы подобная история вышла на экраны сейчас — скандалы были бы предсказуемыми, громкими и неминуемыми. Возможно, и в конце 1960-х реакция была бы похожей… если бы фильм не провалился так быстро.

Кстати, если вы думаете, что фильм заканчивается арт-рыночным хэппи-эндом, то ошибаетесь. В финале отец семейства все равно возвращается к ремеслу и продает очередного «Ван Гога» новому доверчивому коллекционеру — на этот раз с Ближнего Востока. Здесь, стоит сказать, сценарий оказался неожиданно пророческим: вспоминается история 2018 года с весьма спорным «Спасителем мира», проданным наследному принцу Саудовской Аравии.

«Как украсть миллион» для многих навсегда останется светлым воспоминанием юности. Мы увидели совсем другой мир — яркий, веселый, блистающий драгоценностями и шикарными туалетами Одри Хепберн мир, которого мы не знали и вдаваться в его детали даже и не думали. Теперь этот мир стал намного ближе и понятнее (а уж арт-рынок нашим читателям знаком изнутри), поэтому, взглянув на экран с точки зрения дня сегодняшнего, мы решили показать: за этой легкой комедией скрывается куда более странная, мрачноватая и противоречивая реальность — с подделками, нарушенной этикой, сомнительной романтикой и удивительным равнодушием к искусству, которое фильм будто бы ставит в центр сюжета. Тем не менее искренне желаем всем приятного просмотра очаровательной комедии (кто-то ее увидит впервые, а кто-то пересмотрит) — а все ошибки создателей точно не помешают вам получить огромное удовольствие от изящной классики 1960-х.

В конце концов, это же просто кино.

Зина Фандéлина, AI